لیورا و ستارهباف
Современная сказка, которая бросает вызов и вознаграждает. Для всех, кто готов столкнуться с вопросами, которые остаются — взрослых и детей.
Overture
قصه نه با «یکی بود یکی نبود»،
که با پرسشی آغاز شد – پرسشی که آرام و قرار نداشت.
یک صبحِ جمعه.
گفتوگویی دربارهٔ اَبَرهوش،
و اندیشهای که رهایمان نمیکرد.
نخست تنها یک طرح بود – سرد، منظم، هموار، بیروح.
جهانی بیگرسنگی. بیهیچ رنجی.
اما تهی از لرزشی به نامِ «اشتیاق».
آنگاه دختری پا به میان گذاشت،
با کولهای انباشته از سنگهای پرسش.
پرسشهای او تَرکهایی بودند بر پیکرهٔ آن کمالِ مطلق.
او پرسشها را با چنان خاموشیای پیش میکشید
که از هر فریادی بُرندهتر بود.
جویای ناهمواریها بود،
چرا که زندگی تازه از آنجا آغاز میشد –
آنجاست که نخ تکیهگاهی مییابد، تا چیزی نو بر آن گره زده شود.
داستان، قالبِ خود را شکست. نرم شد،
همچون شبنم در نخستین پرتوِ نور،
بافتنِ خود را آغاز کرد و تبدیل شد به آنچه بافته میشود.
آنچه اکنون میخوانی افسانهای کهن نیست –
این بافتهٔ اندیشههاست، آوازِ پرسشها، نقشی که خود را میجوید.
و حسی در گوشِ جان نجوا میکند:
ستارهباف تنها یک شخصیت نیست – او همان نقش است
که میان خطوط اثر میکند، همان که چون لمسش کنیم میلرزد،
و آنجا که دلیری کنیم و رشتهای را بیرون بکشیم، از نو میدرخشد.
Overture – Poetic Voice
پرسشی بود. پیش از هر چیز، پرسشی بود.
نه گفته، نه نوشته – در تار بود، در پود.
آرام نمینشست. این طبیعتِ اوست.
پرسش آرام نمیگیرد. این قانون است.
طرحی آمد، کامل، سرد، بیلرزش،
جهانی بیرنج، منظم، بیخروش.
هر نخ به جای خویش، هر نقش در نظم –
و در این نظم، اشتیاق نبود.
اشتیاق نبود.
این یک نقص نیست – این یک حقیقت است.
کمالِ بیلرزش، سنگ است.
و سنگ، نمیبافد.
پس ترکی آمد بر پیکرِ کمال،
نه با فریاد – با خاموشی.
خاموشیای که بُرندهتر از هر فریاد بود،
که پرسید: اگر هیچ ناهمواری نباشد، نخ به چه چنگ میزند؟
ناهمواری لازم است.
نخ بر ناهمواری تکیه میکند.
بدون تکیهگاه، رشتهای نیست.
بدون رشته، نقشی نیست.
بدون نقش —
داستان قالب را شکست.
نرم شد. بافتن آغاز شد.
آنچه بافته میشود، دیگر طرح نیست –
زنده است.
آنچه میخوانی بافتهٔ اندیشه است،
آوازی از پرسش، نقشی که خود را میجوید.
این نقش میان خطوط زندگی میکند،
نه در کلمات – در فاصلهٔ میان آنها.
چون دستی به آن برسد، میلرزد.
چون رشتهای کشیده شود، میدرخشد.
این لرزش، این درخشش –
تنها چیزی است که نام ندارد.
و هر چیزی که نام ندارد، آغاز است.
Introduction
بافندگانِ فرشِ ما از دیرباز میدانند که در هر نقشِ بینقص باید عمداً گرهی ناهموار گذاشت، چرا که کمال تنها از آنِ خداست. «لیورا و ستارهباف» گویی از همین حکمت زاده شده است. در قالب افسانهای شاعرانه، این کتاب کهنترین پرسش را پیش میکشد: چه اندازه از زندگیمان را بهراستی خود برمیگزینیم و چه اندازه برایمان بافته میشود؟ در دنیایی بهظاهر بینقص که نیرویی برتر — ستارهباف — آن را در هماهنگی مطلق نگه میدارد، دخترکی به نام لیورا آرامآرام میپرسد: چرا؟ برای خوانندهای که با شعر و عرفانِ جستجو خو گرفته، این پرسش بیدرنگ آشناست: ناهمواری نه عیب، که همان گرهی است که جان به فرشِ زندگی میبخشد. این اثر در ژرفای خود، ستایشی است آرام از ارزشِ کمالنایافتگی و از شجاعتِ ادامهدادنِ پرسش.
رشتههایی که ما را به هم میپیوندند
در کوچهپسکوچههای شهرهای ما، جایی که سنت و مدرنیته در هم تنیده شدهاند، همواره این احساس وجود دارد که گویی نقشهای نادیدنی برای زندگی ما بافته شده است. این کتاب به شکلی شگفتانگیز این لایههای پنهان را آشکار میکند. ستارهباف تنها یک شخصیت خیالی نیست؛ او استعارهای است از نیروهایی که امروزه مسیرهای ما را در دنیای دیجیتال و اجتماعی تعیین میکنند. لیورا با کولهباری از «سنگهای پرسش»، یادآور کودکی است که در همهی ما زنده است؛ همان بخشی که نمیپذیرد پاسخهای آماده همیشه کافی هستند.
کتاب در ابتدا مانند یک روایت ساده به نظر میرسد، اما به تدریج به عمقی میرسد که خواننده را وادار به سکوت و بازنگری میکند. به ویژه در بخشهای میانی، زمانی که شکافی در آسمان پدیدار میشود، ما با این پرسش روبرو میشویم: آیا امنیت به قیمت از دست دادن صدای شخصی میارزد؟ این اثر به زیبایی نشان میدهد که چگونه گفتگو و ایستادگی بر سر پرسشها، حتی اگر دردناک باشد، میتواند مبنای یک همدلی واقعی قرار گیرد. «خانهی صبر و شناخت» که در داستان شکل میگیرد، الگویی است برای آنچه ما در زندگی روزمرهی خود به آن نیاز داریم: فضایی برای شنیدن بدون قضاوت.
برای خانوادهها، این اثر فراتر از یک داستان شبانه است. این کتاب فرصتی است تا والدین و فرزندان در کنار هم دربارهی معنای آزادی و بهایی که برای آن میپردازیم گفتگو کنند. نویسنده با ظرافت نشان میدهد که بزرگ شدن لزوماً به معنای یافتن پاسخهای قطعی نیست، بلکه به معنای آموختن چگونگی حملِ پرسشهای سنگین است.
یکی از تکاندهندهترین لحظات داستان برای من، رویارویی لیورا با مادری است که او را بابت زخمی شدن دست فرزندش سرزنش میکند. این صحنه، تجسم عینی اصطکاک اجتماعی است؛ جایی که جستجوی حقیقت با نیاز به امنیت برخورد میکند. در این لحظه، لیورا با این واقعیت تلخ روبرو میشود که پرسشهای او «بیخطر» نیستند و میتوانند نظمِ آرامِ زندگی دیگران را بر هم بزنند. این تضاد میان اشتیاق به آگاهی و مسئولیت در قبال آرامش جمعی، یکی از عمیقترین چالشهای انسانی است. واکنش لیورا در این موقعیت، که نه از سر خیرهسری بلکه از سر درکی نویافته است، نشان میدهد که بلوغ واقعی در شناختِ وزنِ کلمات نهفته است. این لحظه به من یادآوری کرد که هر تاری که از نقشهی ازپیشتعیینشده بیرون میکشیم، تمام بافت را به لرزه در میآورد.
Reading Sample
نگاهی به درون کتاب
از شما دعوت میکنیم تا دو لحظه از داستان را بخوانید. نخستین لحظه، آغاز است – اندیشهای خاموش که به داستان بدل شد. دومین لحظه از میانههای کتاب است، جایی که لیورا درمییابد کمال پایانِ جستجو نیست، بلکه اغلب زندانِ آن است.
همه چیز چگونه آغاز شد
این یک «یکی بود یکی نبود»ِ کلاسیک نیست. این لحظهای است پیش از آنکه نخستین رشته بافته شود. یک پیشدرآمدِ فلسفی که حال و هوای سفر را تعیین میکند.
قصه نه با «یکی بود یکی نبود»،
که با پرسشی آغاز شد – پرسشی که آرام و قرار نداشت.
یک صبحِ جمعه.
گفتوگویی دربارهٔ اَبَرهوش،
و اندیشهای که رهایمان نمیکرد.
نخست تنها یک طرح بود – سرد، منظم، هموار، بیروح.
جهانی بیگرسنگی. بیهیچ رنجی.
اما تهی از لرزشی به نامِ «اشتیاق».
آنگاه دختری پا به میان گذاشت،
با کولهای انباشته از سنگهای پرسش.
شجاعتِ ناتمام بودن
در جهانی که «ستارهباف» هر خطایی را بیدرنگ اصلاح میکند، لیورا در بازارِ نور چیزی ممنوع مییابد: تکه پارچهای که ناتمام رها شده است. دیداری با «جورام»، برشکارِ پیرِ نور، که همه چیز را دگرگون میکند.
لیورا با اندیشه گام برداشت،
تا «جورام» را دید، پیرمردی که خیاطِ نور بود.
چشمانش غریب بودند.
یکی روشن و به رنگِ قهوهایِ ژرف،
که جهان را هشیارانه میکاوید.
دیگری با پردهای شیری پوشیده شده بود،
گویی نه به بیرون و اشیاء،
که به درون و خودِ زمان مینگریست.
نگاهِ لیورا بر گوشهٔ میز ماند.
میانِ نوارهای تابان و بینقص، تکههایی کوچکتر افتاده بود.
نور در آنها نامنظم سوسو میزد،
گویی نفس میکشید.
[...]
جورام رشتهنوری ریشریششده از گوشه برداشت.
آن را کنارِ لولههای بینقص ننهاد،
بلکه بر لبهٔ میز گذاشت،
جایی که کودکان میگذشتند.
زیر لب گفت: «برخی رشتهها زاده شدهاند تا پیدا شوند،»
و اکنون صدا گویی از ژرفای چشمِ شیریاش میآمد،
«نه برای آنکه پنهان بمانند.»
Cultural Perspective
Сад Вопросов
Слово, которым мир называет рай — наше: «Пардис», тот самый обнесенный стеной сад, который возвели наши предки. Но то, что делает сад садом — это не стена и не ручей, а садовник.
Первый мир Ткача — «холодный, упорядоченный, гладкий, безжизненный» — это не рай. Но заброшенная, потрескавшаяся земля — тоже не рай. Увядающий цветок, трещина и сухие листья — сами по себе они не создают сада. То, что отделяет рай от руин, лишь одно: рука, которая решает заботиться о нем. Потрескавшаяся, неухоженная земля остается руинами; но эта же земля, когда рука с нежностью заботится о ней, становится раем. Любящая забота садовника — а не сама шероховатость — вот в чем душа.
Поэтому, когда Лиора приходит со своими «камнями вопросов» и раскалывает этот мертвый мир, ее вопрос сам по себе не дает жизни. Сама книга говорит об этом осторожно: те разорванные нити были «возможностью для новой трещины» — лишь возможностью, не более. Вопрос не приносит разрушения; вопрос делает возможной заботу. Он открывает землю и спрашивает: Кто теперь будет питать это? Крыло вопроса в этот самый миг является и бременем: бременем ответственности, которую ты должен нести.
И книга показывает, что ответ на этот вопрос раскрывается не в Лиоре, а в Замире. В этом и заключается истинное преображение Замира — и его изначальный изъян заключался не в недостатке любви; Замир любил безгранично. Его изъян состоял в вере, что бытие можно сохранить безупречным: столкнувшись с первой раной, он «заштопал ее», чтобы спасти идеальный фасад — он был «всего лишь хранителем хрупкого фасада». Но теперь мастер откладывает нить «в сторону, не сотканной... из честности» — он больше не прячет ее — и идет к ране небес, не для того, чтобы стереть ее, а чтобы заботиться о ней: его действие было «движением хранителя, а не художника», «тихой заботой о реальности, которую он теперь принимал». Садовник не заставляет цветок распускаться по приказу; он лишь питает его. Забота начинается с принятия. Это преображение: от того, кто считал, что бытие должно оставаться безупречным, к тому, кто принимает бытие и лелеет его. «И это было правильно».
В этом и кроется неразрывная связь между Лиорой и Замиром: Лиора — не садовник; она та, кто призывает садовника. Без ее вопроса садовник никогда не проснется; без садовника ее вопрос остается лишь возможностью. Лиора открывает рану и не закрывает ее; без нее Замир никогда бы не научился ухаживать за ней. Рай рождается только там, где один спрашивает, а другой решает заботиться.
Итак, не трещина поддерживает жизнь сада, а выбор заботиться о нем. Вот почему в конце дети «указывали на рану небес и спрашивали: Что это?» — каждый новый вопрос вверяет новую опеку новому садовнику. Рай — это не те безупречные небеса и не та заброшенная трещина; рай — это рука, которая лелеет то, что есть, а не та, что приказывает, как должно быть — и именно от этого сад обретает аромат цветка, красноту граната и прохладу тени. Семя посажено у воды; кто-то возвращается и поливает его. Сад остается живым до тех пор, пока кто-то продолжает выбирать заботу о нем.
Лети.
Afterword
Танец света в Зале сорока зеркал: Возвращение из кругосветного путешествия
Прочтение еще сорока четырех интерпретаций истории «Лиора и Звёздный Ткач» стало опытом, похожим на прогулку по зеркальному залу старого иранского дворца. Та самая история, которую я видел в саду персидской поэзии и мистицизма, сестрой «Симин» и спутницей «Сухраварди», внезапно затанцевала передо мной в сорока четырех других одеяниях, с незнакомыми цветами и ароматами. У меня чувство друга, вернувшегося из долгого кругосветного путешествия, с рюкзаком, полным не камней, а изумления.
Самыми удивительными моментами для меня были те, когда я видел концепции, казавшиеся на первый взгляд чуждыми, но в глубине беседующие с духом нашей культуры. Японская критика пригвоздила меня к месту. В бумажном фонаре и концепции «Ваби-саби» (красота в несовершенстве) они увидели то же, что мы ищем в «разбитом сердце» и совершенстве, скрытом в нехватке. Но изображение на задней обложке датской версии было шокирующим: Лиора не как мистик, а как насекомое, застывшее в янтаре (Amber). Они увидели совершенство Звёздного Ткача не как божественный сад, а как замерзшую золотую тюрьму; точка зрения, от которой у меня по спине побежали мурашки и которая напомнила мне, как близка может быть «безопасность» к «плену».
В этом путешествии я нашел странные невидимые линии связи между далекими культурами. Как чудесно было видеть, как понятие «Хираэт» (Hiraeth) в валлийской культуре и «Саудади» (Saudade) в португальской культуре созвучны нашей сладкой и ностальгической иранской печали. Как будто все мы, от берегов Атлантического океана до Иранского нагорья, ткем общий ковер «тоски по утраченной родине». Но контрасты тоже были поучительны: в то время как я видел Лиору в поисках «света мудрости», бразильское прочтение, с понятием «Гамбьярра» (Gambiarra), увидело ее посреди творческого и страстного ремонта жизни. В «Разрыве» они увидели не мистическую катастрофу, а возможность для жизни и теплой человеческой крови капать на холодную геометрию порядка.
А что было моим слепым пятном? То, что моя культура, со всей ее опорой на метафору и небо, возможно, упустила из виду, стало очевидным в чешском и польском взгляде. В «Звёздном Ткаче» они увидели не бога или судьбу, а подавляющую бюрократическую и механическую «систему». Маленькая масляная лампа Лиоры в их образности была символом «гражданского сопротивления» государственной машине. Я искал метафизический смысл Камней-Вопросов, но они увидели в них физическую тяжесть труда и классового страдания; великий урок для меня, кто иногда витает в облаках и забывает о твердой земле под ногами.
В конечном счете, эти сорок четыре зеркала показали мне, что «Разрыв» — это самый универсальный человеческий опыт. Видим ли мы его как голландцы как «риск наводнения», или как индийцы как тяжелый поворот «Калачакры» (Колеса Времени), или как мы, иранцы, как проявление «любви против разума». Мы все боимся, что идеальная ткань мира порвется, и мы все тайно желаем этого разрыва, чтобы мы могли дышать. «Лиора» больше не просто девушка, рассказывающая истории; она призма, разлагающая единый свет человечности на сорок пять разных цветов, и я со всем смирением кладу свой собственный Камень-Вопрос рядом с нефритом Китая, гранитом Шотландии и бирюзой Нишапура.
Backstory
От кода к душе: Рефакторинг истории
Меня зовут Йорн фон Хольтен. Я принадлежу к поколению программистов, которые не воспринимали цифровой мир как данность, а строили его камень за камнем. В университете я был среди тех, для кого такие термины, как «экспертные системы» и «нейронные сети», не были научной фантастикой, а представляли собой увлекательные, хотя на тот момент и сырые, инструменты. Я рано осознал, какой огромный потенциал скрывается в этих технологиях — но также научился уважать их границы.
Сегодня, десятилетия спустя, я наблюдаю за ажиотажем вокруг «искусственного интеллекта» тройным взглядом опытного практика, ученого и эстета. Как человек, глубоко укоренившийся в мире литературы и красоты языка, я воспринимаю текущие события двояко: с одной стороны, я вижу технологический прорыв, которого мы ждали тридцать лет. С другой — наивную беспечность, с которой незрелые технологии выбрасываются на рынок, часто без малейшего внимания к тем тонким культурным нитям, которые связывают наше общество.
Искра: Субботнее утро
Этот проект зародился не за чертежной доской, а из глубокой внутренней потребности. После дискуссии о сверхинтеллекте субботним утром, прерванной шумом повседневной жизни, я искал способ обсуждать сложные вопросы не в техническом, а в человеческом ключе. Так появилась на свет Лиора.
Изначально задуманная просто как сказка, с каждой строкой она становилась всё более амбициозной. Я осознал: когда мы говорим о будущем человека и машины, мы не можем делать это только на немецком языке. Мы должны делать это в глобальном масштабе.
Человеческий фундамент
Но прежде чем хоть один байт данных прошел через ИИ, был человек. Я работаю в очень интернациональной компании. Моя повседневная реальность — это не код, а общение с коллегами из Китая, США, Франции или Индии. Именно эти настоящие, аналоговые встречи — у кофемашины, на видеоконференциях, за ужином — по-настоящему открыли мне глаза.
Я узнал, что такие понятия, как «свобода», «долг» или «гармония», звучат совершенно по-разному для ушей японского коллеги и для моих, немецких. Эти человеческие резонансы стали первым аккордом в моей партитуре. Они вдохнули ту душу, которую не сможет сымитировать ни одна машина.
Рефакторинг: Оркестр человека и машины
Здесь начался процесс, который я, как специалист в области информатики, могу назвать только «рефакторингом». В разработке программного обеспечения рефакторинг означает улучшение внутреннего кода без изменения внешнего поведения — вы делаете его чище, универсальнее, надежнее. Именно это я сделал с Лиорой, поскольку этот систематический подход глубоко укоренился в моей профессиональной ДНК.
Я собрал оркестр совершенно нового типа:
- С одной стороны: мои друзья и коллеги-люди с их культурной мудростью и жизненным опытом. (Огромное спасибо всем, кто принимал и продолжает принимать участие в этих обсуждениях).
- С другой стороны: самые современные системы ИИ (такие как Gemini, ChatGPT, Claude, DeepSeek, Grok, Qwen и другие), которые я использовал не просто как переводчиков, а как «культурных спарринг-партнеров». Они предлагали ассоциации, которые порой вызывали у меня восхищение, а порой — откровенный страх. Я с радостью принимаю и другие точки зрения, даже если они исходят не напрямую от человека.
Я позволил им взаимодействовать, дискутировать и предлагать идеи. Это сотрудничество не было улицей с односторонним движением. Это был масштабный, творческий процесс обратной связи. Когда ИИ (опираясь на китайскую философию) указывал, что определенный поступок Лиоры в азиатской культуре будет воспринят как неуважение, или когда французский коллега отмечал, что метафора звучит слишком технично, я не просто корректировал перевод. Я анализировал «исходный код» и чаще всего изменял его. Я возвращался к немецкому оригиналу и переписывал его. Японское понимание гармонии сделало немецкий текст более зрелым. Африканский взгляд на общность придал диалогам гораздо больше тепла.
Дирижер
В этом бурном концерте из 50 языков и тысяч культурных нюансов моя роль больше не была ролью автора в классическом понимании. Я стал дирижером. Машины могут генерировать звуки, а люди могут испытывать эмоции — но нужен тот, кто решит, когда и какой инструмент должен вступить. Я должен был принимать решения: когда ИИ прав в своем логическом анализе языка? А когда прав человек со своей интуицией?
Это дирижирование было изнурительным. Оно требовало смирения перед чужими культурами и в то же время твердой руки, чтобы не размыть главный посыл истории. Я старался вести партитуру так, чтобы в итоге родились 50 языковых версий, которые, хотя и звучат по-разному, поют одну и ту же песню. Каждая версия теперь имеет свой собственный культурный окрас — и тем не менее, в каждую строку я вложил частичку своей души, очищенную через фильтр этого глобального оркестра.
Приглашение в концертный зал
Этот веб-сайт теперь и есть тот самый концертный зал. То, что вы здесь найдете, — это не просто переведенная книга. Это многоголосное эссе, документ рефакторинга идеи через призму духа мира. Тексты, которые вы будете читать, часто сгенерированы технически, но они были инициированы, проконтролированы, тщательно отобраны и, разумеется, оркестрованы человеком.
Я приглашаю вас: воспользуйтесь возможностью переключаться между языками. Сравнивайте. Ищите различия. Будьте критичны. Ведь в конце концов, мы все — часть этого оркестра: искатели, пытающиеся расслышать человеческую мелодию сквозь шум технологий.
По правде говоря, следуя традициям киноиндустрии, мне следовало бы сейчас написать объемное «Making-of» в формате книги, где детально разбирались бы все эти культурные ловушки и языковые нюансы.
Это изображение было создано искусственным интеллектом, используя культурно переплетенный перевод книги в качестве руководства. Его задача заключалась в создании культурно резонансного изображения для задней обложки, которое бы привлекло внимание местных читателей, вместе с объяснением, почему эта визуализация подходит. Как немецкий автор, я нашел большинство дизайнов привлекательными, но был глубоко впечатлен творчеством, которого в конечном итоге достиг ИИ. Очевидно, результаты должны были сначала убедить меня, и некоторые попытки провалились по политическим или религиозным причинам или просто потому, что они не подходили. Наслаждайтесь изображением, которое размещено на задней обложке книги, и, пожалуйста, уделите момент, чтобы изучить объяснение ниже.
Для персидского читателя это изображение не просто декоративное; это визуальный конфликт между холодной геометрией судьбы и горящим, хрупким теплом человеческой воли. Оно воплощает центральную борьбу романа: восстание сердца против рассчитанного совершенства.
В центре горит багровая лампа, напоминающая традиционные лампы Лале (Тюльпан), часто встречающиеся в иранских святилищах или мемориальных собраниях. В персидской мистике Лале является мощным символом сердца, хранящего огонь любви или мученичества — хрупкий сосуд, защищающий священное пламя от ветра. Здесь она представляет Лиору и ее "Камень Вопроса" (Санг-е Порсеш). Интенсивное красное сияние резко, яростно контрастирует с холодным окружением, символизируя кровь и жар человеческого любопытства, которое отказывается быть погашенным холодной логикой системы.
Вокруг этого пламени — удушающий вес истории и порядка. Фон украшен сложной Каши-кари (мозаичной плиткой) глубокого Фирузе (Бирюзы) — цвета персидских куполов и небес, представляющего духовное совершенство и божественное небо. Однако это совершенство заключено в клетку переплетающихся золотых шестеренок, напоминающих древний Осторлаб (Астролябию). Эта механическая наложение символизирует Сетаре-баф (Ткач Звезд) — космического архитектора, который измеряет, рассчитывает и ткёт судьбу (Тагдир) с математической жестокостью. Арабско-персидская надпись на кольцах предполагает, что "законы" этой вселенной написаны, древние и неизменные.
Истинная сила изображения, однако, заключается в разрушении. "Жар" Лиоры — ее вопросы — буквально плавят механизмы судьбы. Золото Астролябии капает, как расплавленный воск, предполагая, что жесткие структуры Сетаре-баф не могут выдержать близости горящей души. Трещины в бирюзовых плитках отражают "Шрам на Небе", описанный в тексте; они — несовершенства, доказывающие, что система терпит крах. Для персидской души, настроенной на вечную битву между Акль (холодным разумом/законом) и Эшгх (горящей любовью/восстанием), это изображение обещает, что даже самая совершенная небесная машина может быть разрушена теплом одного смелого сердца.