Другие народы говорили своё право на рыночных площадях, под колоннадами, посреди города. Мы выбрали трещину в земле.

В Тингведлире (Þingvellir) человек спускается в ущелье Альманнагья (Almannagjá), где две континентальные плиты расходятся друг от друга на два сантиметра в год. Именно там, внутри самого разлома, законоговоритель веками произносил закон наизусть — потому что закон нигде не был записан: он существовал только как речь в устах человека. Земля не была целой. И мы поместили наше народное собрание, Альтинг (Alþingi), прямо внутрь этого разлома.

Поэтому я не споткнулся посреди этой книги.

Когда небесная ткань разрывается над головой Лиоры, все ужасаются. Нити отдёргиваются назад, sem felmtri slegnir fingur (как пальцы, отдёрнутые в испуге), из ткани кричат голоса, ребёнок зовёт мать, которой больше не найти. Замир стоит, и лицо его — litur ösku eftir eld (цвет пепла, когда огонь уже отгорел), и он произносит фразу, после которой книга уже никогда не будет прежней: «Spurning þín var enginn lykill — hún var hnífur!» (Твой вопрос был не ключом — он был ножом!) Это вершина всей вещи. Для исландского читателя это одновременно и описание ландшафта.

Книга не спрашивает, плох ли разлом. Она ставит вопрос более древний и более жёсткий — и так вышло, что наш язык несёт этот вопрос на себе с самого начала.

Судьбу кладут

Римлянин называл это fatum: сказанное. Немец говорит Schicksal: то, что тебе послано. Русский язык говорит рок — и это тоже сказанное, от «рещи», как в слове пророк. Говорит судьба — то, что присуждено. Говорит доля и участь — то, что поделено и досталось. Говорит жребий — то, что брошено. Сказано, присуждено, поделено, брошено. А положено — нет. У нас же есть örlög: то, что было положено в начале. И lög, то есть закон, — это «положенное», от глагола leggja, класть.

В книге о ткачестве это не мелочь. У нас судьба — работа рук. У неё есть тот, кто её сделал, и есть движение; кто-то положил её туда, как кладут нить в основу. Слово-сестра рассказывает то же самое: álög — это то, что кладут на человека, чары, которые один накладывает на другого. Вот почему исландский читатель мгновенно понимает, на что смотрит, когда на ладони маленькой Нурии проступают серые линии — после того как свет её укусил.

Звёздный Ткач поэтому не чужое для нас существо. Он не говорит. Он кладёт. И вся книга — один-единственный вопрос, вопрос, который исландский умел сказать одним словом задолго до того, как его кто-нибудь задал: кто положил?

Ухо хочет слышать больше, чем позволяет история слов. Внутри örlög мы слышим ör — а ör, то есть шрам, это ровно то, что остаётся на небе после того, как Замир его заштопал. Эти два слова не родня. И всё же я оставляю их рядом: книга, предмет которой — как смысл рождается в ухе читателя, заслуживает читателя, который слушает именно так. Ложное родство, подлинный отзвук.

Строфа, положенная на стол

В интермедии Freisting Zamirs (Искушение Замира) мастер ткачества опускается на колени перед Ткацким станком Истоков, и ему дозволено увидеть своё будущее уже сотканным: себя самого, почитаемого, своё имя как вдохновение поколений. С краю этого будущего лежит серая распустившаяся нить — путь Лиоры — и невидимая рука мягко возвращает её в узор, где её бунт становится hrífandi, litla tilbrigðið (той чарующей маленькой вариацией), которая лишь прибавляет красоты целому. Предложение ни разу не произносится вслух, и цена только одна: «Þögn hennar.» (Её молчание.)

И там, на следующем вздохе, стоят три строки:

Örlög sín
viti engi fyrir;
þeim er sorgalausastr sefi.
(Пусть никто не знает своей судьбы прежде, чем она падёт, — легко несёт её лишь тот, кто не знает.)

Это из «Речей Высокого». Строфа сказана как утешение: меньше всего горя у того, кто не знает. Но здесь она положена ровно в той точке, где Замиру только что дали знать. Он увидел свою нить до конца, и жизнь перестала быть его собственной. И он спрашивает — впервые в жизни: «en hver lagði örlögin?» (но кто же положил эту судьбу?)

За три строки древнейшее слово утешения, какое есть у этого народа, обернулось обвинительным заключением.

Это не перевод. Это инкрустация — исландская нить, вотканная в немецкий узор и положенная одновременно в худшее и в лучшее место. Книга сама просит об этом в своём послесловии: вместо того чтобы сглаживать различие между языковыми пространствами, повествование должно его почтить, говорит Ткач Слов. Потому и пролог Þráðarmál (Речь нити) написан не прозой, а по образцу ljóðaháttur, размера самих «Речей Высокого»; и завершается он фразой, отчеканенной в той же форме: «betra er brot en heil lygi» (лучше обломок, чем целая ложь).

Надо сказать это прямо: кто читает Лиору по-исландски, читает её голосом более древним, чем тот, каким она написана. Наша книга — не совсем та немецкая книга. Она на одну строфу язычнее.

Ткань Дёрруда

Впрочем, чтобы дойти до ткача, который ткёт людей, нам не нужна была немецкая книга.

В «Саге о Ньяле», в ночь перед битвой при Клонтарфе, человек по имени Дёрруд видит, как двенадцать женщин подъезжают верхом к ткацкой хижине в Кейтнессе. Он подходит к окну и заглядывает внутрь. Они ткут. Основа — человеческие кишки, грузила на станке — их головы, стрелы ходят в полотне вместо бёрда, и они поют, пока ткут, кому суждено пасть. Закончив, они срывают полотно и раздирают его, каждая берёт свой кусок, и они уезжают.

То есть: древнейшая наша песнь о ткачестве кончается тем, что ткачихи сами раздирают свою ткань. Разрыв — не изъян узора. Он его завершение.

Но заметьте, где стоит человек. Дёрруд снаружи. Он смотрит в окно на то, чего не должен был видеть никто, а они его не видят.

Финал этой книги — та самая глава, которую читателя прямо предупреждают не открывать, — ставит нас к тому же окну, а затем это окно переворачивает. Три присутствия стоят по ту сторону ткани и говорят о мире так, как говорят об эксперименте: был ли разрыв ошибкой или поправкой, что дала боль устойчивости системы, следует ли закрыть рану в следующем цикле. Это самый холодный разговор в книге, и в ушах того, кто следит за нынешними спорами о мыслящих машинах, он звучит знакомо до неприятного. И тогда происходит то, чего в «Саге о Ньяле» не происходит никогда: ткачи чувствуют на себе взгляд.

«Hver sér okkur?»
Ekkert svar kom.
(«Кто нас видит?» — Ответа не было.)

Три. Не две и не четыре. В «Прорицании вёльвы» три девы, многознающие, поднимаются из озера, что лежит под мировым древом: þær lög lögðu, líf kuru alda börnum, örlög seggja (они положили законы, избрали жизнь детям людей и судьбу мужам). Снова тот же глагол — класть. И норна не всесильна. В нашей мифологии Один знает, чем всё кончится, и не может этого изменить; он заплатил глазом за один глоток из источника и провисел девять ночей на дереве, побиваемом ветром, пронзённый копьём, прежде чем поднял руны. Знание всегда стоит раны. Это не мораль, это прейскурант.

Поэтому я верю Hvíslitréð, Дереву Шёпота, когда оно раскрывается перед Лиорой и показывает ей свои годовые кольца: широкое золотое кольцо мирных лет, а вплотную к нему — узкое и тёмное, рассечённое зазубренной чёрной полосой. «Sérhver spurning þín, barn, er ár í viði mínum.» (Каждый твой вопрос, дитя, — это год в моей древесине.) Ясень Иггдрасиль терпит больше, чем ведомо людям: сверху его гложет олень, бок гниёт, снизу точит Нидхёгг. Наше мировое древо — не здоровое древо. Это раненое древо, которое всё равно держит на себе всё.

Под овчиной

Дом Лиоры называется «Húsið þar sem beðið er eftir visku» (Дом, где ждут мудрости), и правила его умещаются в три строки: Sá sem spyr, sáir. Sá sem hlýðir, hlúir. Sá sem bíður, þroskast. (Кто спрашивает — сеет. Кто слушает — растит. Кто ждёт — созревает.)

Это учреждение у нас есть. Оно основано в тысячном году, в Тингведлире, внутри разлома.

Народ стоял тогда на грани того, чтобы разорвать общую правовую связь: язычники и христиане хотели с того дня иметь каждый свой закон. И Торгейр Льосветнингагоди, законоговоритель и сам язычник, лёг на землю, накрыл голову овчиной и пролежал так день и ночь, не сказав ни слова. Ари Мудрый не сообщает нам, о чём он думал. Никто его не спросил. Народ на краю раскола согласился ждать целые сутки человека, который натянул себе что-то на лицо.

Это ровно тот жест, которому Лиора учит детей: держать вопрос, взвесить его тяжесть, спросить, кто может понести его вместе с тобой. Мы до сих пор называем это að liggja undir feldi (лежать под овчиной). Думаю, мы единственный народ, у которого есть конституционная традиция, названная по тому, чтобы ничего не сказать.

И присмотритесь к самому решению. Торгейр постановил, что в стране должен быть один закон и одна вера — но старые обычаи можно сохранять втайне. Жертвоприношение в тишине. В новый, безупречный узор была вткана одна-единственная нить, не возвращающая света.

Мать Лиоры делает ту же работу рук. В ночь перед уходом дочери она шьёт защитный мешочек: золотые нити в безупречной симметрии, а в самую середину завершающего узла кладёт одну-единственную нить — серую, некрашеную, матовую и шершавую, ekki hreint skorinn (срезанную не начисто), а растрепавшуюся и оборванную второпях. Потом она вдвигает мешочек между камней вопросов. Ни предупреждения. Ни запрета.

Законодатель и мать приходят к одному и тому же выводу с разницей в семьсот лет: защите, которая должна выдержать, нужен изъян.

То, что не сказано

У исландской литературы есть одно средство сверх того, что есть у прочих, и это средство — молчание.

Саги никогда не говорят нам, что человек чувствует. Они говорят, что рука поднялась к виску, что костяшки пальцев побелели, что на шее билась жила, как пойманный зверь, бросающийся на стены. Книга Лиоры написана этой грамматикой, и перевод это явно знает. Нигде не сказано, что мать боится. Сказано, что её руки, ещё мгновение назад занятые, теперь неподвижно лежат на коленях, eins og einhver hefði skorið á þráð hreyfingar hennar (как будто кто-то перерезал нить её движения). Этого достаточно. Этого даже более чем достаточно.

Когда сын Гудрун Освивурсдоттир наконец спрашивает её, старую и полуслепую, кого из мужчин она любила больше всех, она не отвечает. Она говорит: «Þeim var ek verst er ek unni mest.» (Тому я была злее всего, кого любила больше всего.) Это не ответ. Это камень, положенный в ладонь спрашивающего, тяжёлый и полный возможностей; и восемьсот лет спустя он всё ещё лежит там, и никто не сумел его отложить.

Ровно это и делает Лиора, когда мальчик спрашивает, почему Звёздный Ткач дал его отцу призвание, от которого тот печален. Круг умолкает. Она не отвечает. Она лезет рукой в котомку, подаёт мальчику камень и говорит: «Þetta er þungur steinn sem þú berð. Hann heldur hjarta föður þíns. Finndu brúnir hans. Er hvassleikinn áhyggjur þínar af honum, eða er það hryggð hans?» (Это тяжёлый камень, который ты несёшь. В нём сердце твоего отца. Проведи пальцем по его граням: то, что режет, — это твоя тревога за него или его собственная печаль?)

Французский читатель увидит здесь, возможно, утончённую учтивость, право не говорить всего. Для нас это не учтивость. Для нас это способ работы.

Сонаторрек Нурии

Самая красивая глава книги — самая короткая, и она о шестилетнем ребёнке с негодной рукой.

Нурия попробовала ткать иначе, чем подсказывало ей сердце, и свет её укусил. Линии на её ладони, прежде сиявшие золотом, стали серыми. «Það verkjar ekki lengur,» — говорит она, — «en mér finnst hún tóm.» (Уже не болит. Но она как будто пустая.)

Замир не прикасается к ней. Он присаживается на корточки перед ребёнком, держит собственную руку напротив её руки, будто меряет температуру, и говорит то, чего в этой книге не сумел бы сказать никто другой:

«Hún er ekki tóm. Hún er full. Hún er södd. Grátt drekkur ljósið. Það geymir allt. En sá sem drekkur svo mikið þarf loft til að anda. Snertir þú ljósið, kæfir þú það. Gefðu því rými. Láttu loftið dansa þar á milli.»
(Она не пустая. Она полная. Она сыта. Серое пьёт свет и хранит всё. Но тому, кто столько пьёт, нужен воздух, чтобы дышать. Тронешь свет — задушишь его. Дай ему место. Пусть воздух танцует между вами.)

И ребёнок учится извлекать глубокий звук из пустоты между своей рукой и серебряной нитью. Búmm. (Гул.) Потом ещё раз, и по спине у неё проходит дрожь, потому что другие дети ткут светлые мелодии, а это — биение сердца. Рука не стала негодной. Она стала декой.

Эгиль Скаллагримссон, когда утонул его сын Бёдвар, лёг в свою спальную каморку, намереваясь уморить себя голодом. Дочь Торгерд уговорила его сперва сложить стихи. «Утрата сыновей» — не утешение и не примирение; это сама рана, взятая в работу как музыкальный инструмент, и именно она удержала его в живых, пока он не смог снова есть.

Тысячелетний способ, переданный на одной-единственной странице — от человека, который собственными руками заштопал небо, ребёнку, который держит свою руку в трёх пальцах от света и не касается его.

Шов, который видно

В ночь на 23 января 1973 года к востоку от городка на острове Хеймаэй открылась трещина. Рыболовный флот в ту же ночь вывез на материк пять тысяч человек. Месяцами на кромку лавы качали морскую воду, чтобы она не закрыла гавань, а когда извержение кончилось, гавань оказалась защищена лучше, чем прежде. Часть городка осталась под низом.

Это и есть шов Замира, измеренный в кубометрах. Дерево Шёпота формулирует правило: «Sá sem hefur mátt til að brjóta hefur einnig mátt til að græða. Ekki að færa hið sama aftur — það er ekki hægt. En að láta eitthvað nýtt vaxa.» (У кого есть сила сломать, у того есть и сила исцелить. Не вернуть то, что было, — это невозможно. Но дать вырасти чему-то новому.)

Мы знаем и обратную сторону: что ткань, выглядящая безупречно, может висеть на нити более тонкой, чем кто-либо готов был признать. Осенью 2008-го мы получили этот урок целиком и до сих пор распутываем клубок. Разрыв всегда говорит правду о материале. Это худшее, что в нём есть, и единственное хорошее.

И в конце книги шрам всё ещё на месте. Дети показывают на него пальцем и спрашивают родителей, что это, и одни отвечают villa (ошибка), другие — minning (воспоминание). Однажды вечером, много позже, Замир подходит к своему шву, замечает две нити, которые распустились и торчат из него вкривь, и сводит их концы вместе практичным движением, без всякого украшения. Это жест хранителя, а не художника. Мы это движение знаем. Оно называется поддержанием, оно некрасиво, и именно оно держит в этой стране дома стоящими.

И сама Лиора не заканчивается ответом. Она заканчивается раскрывающейся ладонью. Она спускается к реке с самым старым и самым гладким из своих камней вопросов, не бросает его, больше не сжимает его так, чтобы жгло ладонь, а поворачивает ладонь вверх и даёт камню лежать в ней, án þess að halda honum eða sleppa (не сжимая его и не выпуская).

Þyngd. Bergmál. Loforð.
(Вес. Эхо. Обещание.)

Французский читатель видит здесь колебание. Я вижу собрание, которое ещё не закрыто.

Потому что вот чему мы научились внутри разлома и чему так и не сумели толком научить никого другого: что нить, оставшаяся открытой, — не поражение; что видимый шов честнее ткани, которая лжёт; и что тот, кто держит вопрос и не бросает его, — не нерешительный человек, а человек под овчиной.

Книга немецкая. Камень наш.

Тот, кто плыл в Исландию, чтобы осесть, бросал в море свои öndvegissúlur — резные столбы почётного сиденья, единственное, что он забирал из старого дома, — и ставил двор ровно там, где волна выносила их на берег. Это не рассказ о путешествии. Это способ чтения.

Всю эту зиму я просидел над сорока восемью эссе, каждое — о своей версии одной и той же книги, и во всех я увидел одно и то же движение. Каталонец бросает за борт Гауди и находит в разрыве неба trencadís: мозаику, которая из битой плитки делает новую поверхность. Бенгалец бросает старое сари и находит kantha; это одеяло никто не шьёт из новой ткани, только из той, что уже расползлась. Шотландец находит сухую кладку без раствора, стоящую сто лет именно потому, что ветер проходит между камнями. Пишущий на нижненемецком находит Brack: глубокий омут, остающийся там, где море проломило дамбу, и сегодня это самая богатая вода на всей равнине. Яванец находит goro-goro: сцену, где в полночь рвётся полотно театра теней и шуты говорят то, чего не смеют сказать цари. А пишущий на каннада находит Басаванну и два слова, которыми он живёт: sthāvara и jangama — стоящее погибнет, движущееся не погибнет.

И почти в каждом эссе стоит одна и та же фраза, сказанная на сорок восемь ладов: эта книга у нас не чужая. Она вернулась домой.

Сорок девять народов говорят об одной книге, что она их. Это либо чудо, либо зеркало, и я хочу попробовать рассудить — потому что я из страны, которая сама владеет этим приёмом, а значит, знает и руку, и опасность.

Скажу сразу то, чего не сказал никто из моих собратьев: я не читаю сорока восьми языков. Никто не читает. Что-то я читал через стекло. Читателя, прочитавшего всё это целиком, не существует — и это, если вдуматься, и есть вывод самой книги.

Серая нить в пятнадцати станках

Начнём со статистики, потому что именно она меня удивила.

В книге есть короткая сцена. В ночь перед уходом дочери мать шьёт охранный мешочек: золотые нити, безупречная симметрия — и в самую середину последнего узла кладёт одну серую нить. Матовую, шершавую, будто оборванную, а не отрезанную.

Именно эту сцену выбрал мир. Каталонец читает её как мозаику. Итальянец как il resto, остаток, который система не в силах проглотить. Кореец как 여백, оставленную пустоту, несущую половину любой тушевой картины. Вы читаете её как доказательство того, что совершенство без изъяна — не совершенство, а маска. Читающий на иврите видит кери и ктив, зазор между написанным и тем, что произносится вслух. Украинец пишет, что отныне будет искать эту нить в каждом вышитом рушнике, который возьмёт в руки. Таец узнаёт в ней узел, нарочно завязанный не там, в ткани mudmee. Швед называет её северным благословением, англичанин — материнской любовью без сентиментальности, вьетнамец — дыханием узора, турок — серой нитью под позолотой Стамбула. А поляк читает эту серость как укрытие целого поколения.

Пятнадцать станков, одна нить. И обратите внимание, что на самом деле объединяет эти прочтения: не сам изъян. А то, что изъян был намеренным, что он был спрятан, и что положила его туда та самая мать, которая всё-таки отпустила ребёнка. Мир сошёлся не на несовершенстве. Мир сошёлся на согласии.

Перечень имён

Каждое эссе платит одну и ту же пошлину, и пошлина эта — слово.

Каталанский протягивает trencadís. Валлиец протягивает hiraeth (тоску по тому, у чего нет имени), cynghanedd (размер, в котором согласные отвечают друг другу) и gorffwysfa — место отдыха посреди строки, без которого вторая половина не может ответить первой. Датчанин протягивает «головокружение свободы». Португалец — saudade. Вы протягиваете правду и тоску. Украинец — волю, что означает разом и свободу, и собственное хотение, и щем. Вьетнамец протягивает thương, любовь, которая растёт только из раны. Суахилиец — mtu ni watu: человек — это люди. Турок — merak, любопытство, не желающее ответа. Испанец — внутренний двор. Японец — промежуток, ma. Грек — Гераклита: скрытая гармония сильнее явной. Тамил — одно слово, nūl, что есть и нить, и книга. Эсперантист — две буквы, -iĝ-, суффикс, обращающий «то, что ткут» в «то, что ткёт себя само». Кералец — бесконечный ряд Мадхавы четырнадцатого века, где круг никогда не достигается и вечно приближается. Шотландец — smeddum и каледонскую antisyzygy: пару противоположностей, скованных вместе и никогда не сплавляющихся в одно. А финну хватает двух прилагательных: острее, и всё же теплее.

Двое, однако, платят пошлину, не показывая монеты. Кореец целый абзац описывает слово, которое не переводится и не объясняется — «слишком много, чтобы звать это просто болью, и слишком твёрдо, чтобы звать это просто печалью», — и ни разу его не называет. И эссе из Индии делает ровно то же: пишет, что у Индии есть имя для того безымянного трепета, «но, храня верность дхвани, я его не произнесу», — и умолкает. Двое из сорока восьми, не знавшие друг о друге, выбрали один и тот же отказ. Сорок шесть протянули слово. Эти двое протянули руку, держащую слово, — ту самую руку, что не бросает камень вопроса в реку. Поэтому и я его здесь не скажу.

Всё это вместе — þula, перечень имён. В нашей древней поэзии такие есть: цепи имён, списки, которые современный читатель перелистывает, потому что в них ничего «не происходит». Есть они и у вас, и ваш — самый упрямый из известных мне: человек в лагере не имел бумаги и потому заучивал наизусть, строфу за строфой, а женщины из его круга держали в памяти список имён, чтобы никто не выпал бесследно. Список — не украшение. Список — амбар. Это способ, которым имена переходят через века, где никто не пишет. В этой самой подборке есть несколько эссе, которые сами почти целиком состоят из перечней — перебирают поэтов, инструменты и способы ткачества своей страны один за другим, — и авторов высмеивали за меньшее. Я этого делать не стану. Я знаю, для чего существуют перечни.

Здесь, впрочем, я должен признаться в упрямстве своего народа. Мы не принимаем слов. Мы их куём. Когда мир получил computer, мы выковали tölva из tala (число) и völva (вёльва, прорицательница): гадалка, читающая по числам. У нас есть свои слова для реактивного самолёта, вертолёта и телефона. В этой монете мы не берём подарков; мы их переплавляем и отливаем заново из своего металла.

Вы делали то же самое, и делали это дважды, с разным исходом. Ломоносов не взял латинских терминов, а построил своё: вещество, сгущение, маятник. И они прижились. А потом Шишков предложил заменить калоши на мокроступы, и над ним смеются до сих пор. Разница между удачей и посмешищем здесь не в принципе, а в слухе, и никакая академия её заранее не вычислит. Мы своё tölva угадали. Мы промахивались тоже, и не раз, — просто эти слова не выжили, и потому вы о них не слышали.

И вот что исландский может сказать обо всём этом труде; он говорит это одним глаголом. Глагол þýða, «переводить», происходит от þjóð — «народ». Перевести текст буквально значит внести его в уста народа, сделать его достоянием народа. Тот же корень проходит через сам немецкий: deutsch изначально значило не что иное, как «на языке народа», а немецкий глагол deuten, «толковать», — сестра нашего þýða. Потому одно исландское предложение спрашивает о двух вещах разом — hvað þýðir þetta? это и «что это значит?», и «как это переводится?» — и здесь никто не путается.

Ваш глагол устроен иначе, и вы это чувствуете без моих объяснений: переводить — это вести через, как переводят через реку или через дорогу. Но ваша практика ближе к моему глаголу, чем к вашему собственному. Вы сами придумали для этого имя: вольный перевод. Жуковский переводит Бюргера — и получается «Светлана», русская девушка, русское гадание, русское Крещенье; сам он написал, что переводчик в прозе есть раб, а в стихах — соперник. А потом Пушкин делает из «Мера за меру» «Анджело», а Толстой в дневнике жалуется, что чужая книга не даёт покоя, пока не станет своей. Целая литература выросла на том, что вы сначала присваивали, а потом становились собой. Мой глагол называет это одним словом. Ваш язык предпочёл назвать это вольностью — и в этом, надо сказать, больше честности.

Сорок восемь человек не перевели эту книгу. Они её национализировали. В моём языке для этого есть глагол, и глагол этот — не обвинение.

Две saudade

Лучшее доказательство в этой подборке не моё. Его нашёл португалец, и нашёл потому, что послушал соседа.

Книгу перевели на португальский дважды. В Бразилии тот трепет, которого недостаёт совершенному миру, стал «saudade по тому, чем мы ещё не были» — тоской, обращённой вперёд во времени. В Португалии осталось только это: «та дрожь, которую мы зовём saudade». И ничего больше. Впереди — ничего.

То же немецкое слово, то же португальское слово, по разные стороны одного моря, и направление времени перевёрнуто. Один тоскует по тому, чего никогда не было; другой — по ушедшему. Бразилец называет свой метод так, что сомнений не остаётся: мы её не перевели, мы её съели — призывая антропофагию, гений его народа в том, чтобы проглотить чужое и переварить в новую плоть. Португалец отвечает ему через воду: мы её не едим, мы по ней тоскуем.

Если одно слово раскалывается на два противоположных направления от одного лишь пересечения Атлантики — что же остаётся от подлинника?

Кто хочет это измерить, пусть начнёт с самого числа. Араб и кералец насчитывают сорок девять языков. Эссе на хинди говорит тридцать девять. Швед говорит пятьдесят. А англичанин говорит пятьдесят в первом абзаце и сорок девять в последнем и сам того не замечает. Даже число этого труда не стоит на месте. А когда узор сам не помнит, сколько в нём нитей, — значит, он жив.

Ноты даны

Теперь о том, что я считаю самой важной находкой этой подборки, и она не принадлежит ни одному автору в отдельности.

В середине книги дерево показывает Лиоре одни и те же ноты снова и снова, и всякий раз они складываются в другую мелодию: колыбельную, потом дикий танец, потом плач. И тогда дерево произносит ту самую фразу: ноты даёт он, а мелодию выбираешь ты.

Валлиец читает это и видит cerdd dant: арфа играет унаследованный напев, менять который нельзя, а голос поёт против него другой и не смеет в тот же миг взять ту же ноту, что арфа, — и всё же в конце должен пристать к берегу вместе с ней. Шотландец слышит pìobaireachd: голую основу, ùrlar, из которой вырастают вариации и в которую они возвращаются изменёнными. Таец видит khrong phleng и thang: костяк пьесы унаследован, но путь сквозь него — твой. Хорват слышит пение klapa и говорит, что держит его не звук, а тишина между звуками. Венгр слышит в одном движении смычка медленную и быструю часть одного танца и говорит: это не перемена настроения, это одна нить, натянутая тремя способами. А тамилу музыка не нужна вовсе; он показывает нам мать, что перед рассветом становится на колени у порога, сперва кладёт точки — они даны и сдвинуть их нельзя, — а затем обводит их одной непрерывной линией. Точки — судьба. Линия — твоя.

Шесть или семь традиций, между которыми нет ни малейшей связи, прочли одну и ту же фразу и узнали в ней собственную музыку. Они ничего не знали друг о друге. Это вывод, к которому подборка пришла сообща, и никто ею не руководил, и звучит он так: свобода — это не отсутствие узора, а путь сквозь него.

Есть это и у нас, и своей доли я на земле не оставлю. Исландский kvæðamaður, сказитель, наследует stemma — напев. Он его не сочиняет; он получает его из чужого наследства и под ним поёт строфы, которых никто никогда не слышал. А в tvísöngur — старинном пении параллельными квинтами, уцелевшем здесь дольше, чем где-либо в Европе, — два голоса идут бок о бок от начала до конца и никогда не сливаются в один. Это совсем иная мысль о созвучии, нежели та, что все должны петь одно и то же. И валлиец сказал это за всех нас лучше всех: гармония — это ответ, а не эхо.

Тот, кого никто не защитил

Теперь о том, чего недостаёт, ибо рецензия без возражения есть объявление.

Сорок восемь эссе, и ни одно не защищает Замира.

Замир — мальчик, который ткёт свет, который любит своё ремесло и любит мир таким, каков он есть, и который кричит Лиоре, когда небо рвётся: твой вопрос был не ключом — он был ножом! Во всей подборке его читают как испуганного: зеленщик Гавела, ремесленник, проглоченный машиной, тот, кто выбрал безопасность и заплатил душой. С ним обходятся с большим состраданием. Но нигде ему не оставляют возможности быть правым.

Одно-единственное эссе переворачивает это, и оно самое короткое в подборке. Перс начинает с напоминания, что слово рай — его: pardis, обнесённый стеной сад. А затем говорит то, чего не сказал никто: садом сад делает не стена и не ручей, а садовник. Треснувшая земля, за которой никто не ходит, раем не станет. Она станет развалиной. Вопрос Лиоры не даёт жизни; он делает уход возможным. И потому, говорит перс, Лиора вовсе не садовник этой книги. Она та, кто садовника будит. Подлинное превращение происходит не в ней, а в Замире — в тот самый миг, когда он перестаёт прятать и начинает чинить.

Яванец приходит туда же ещё короче, уже в заглавии: не разрыв, а способ переткать. Валлиец приходит туда же с другой стороны: разрыв — не обвал, он gorffwysfa, отдых посреди строки, без которого никакой ответ невозможен. Мир Звёздного Ткача был одной непрерывной строкой без места для передышки, и потому он никогда не мог ответить сам себе.

Ещё трое хотя бы осмелились помедлить. Индонезиец спрашивает, держа в уме rukun: справедливо ли жертвовать покоем многих ради любопытства одного? Автор на маратхи задаёт тот же вопрос из общества, где он не отвлечённость. Серб спрашивает, разумно ли рвать ткань общины в стране, которую рвали столько раз. Все трое в итоге отвечают, каждый по-своему, — но они дали вопросу простоять на мгновение дольше остальных, и за это я им благодарен.

Это не дело вкуса, а порок формы, и исландцу он виден до неловкости отчётливо. В «Саге о Ньяле» правы и Ньяль, и Флоси. Вся наша самая сильная традиция стоит на этом: два рассказа могут быть истинны одновременно, и приговор чего-то стоит. Когда все согласны — дело не решено. Оно даже не слушалось.

«Прелестная маленькая вариация»

А теперь о том, что я откладывал.

В интермедии книги Замиру предлагают будущее. Он видит себя уважаемым, своё имя в песнях поколений, а на краю той картины лежит одна серая распустившаяся нить — тропа Лиоры, — и невидимая рука мягко возвращает её в узор, где бунт становится

прелестной маленькой вариацией,
которая лишь умножает красоту целого.

Цена одна: её молчание.

Теперь я смотрю на сорок восемь эссе. Каждому народу предложили положить свой цвет в один узор. Согласились все. Против книги не написал никто. Никто не сказал, что она неудачна, перегружена, слишком уверена в своём послании; никто не отказался найти себя в ней. Сорок восемь голосов, у каждого свой выговор, все с одним и тем же приговором, все напечатаны в одном и том же месте.

Ближе всех к тому, чтобы сказать это вслух, подошёл хорват. Он предостерегает от соблазна украшенного шрама: чтобы рана не стала сувениром, чтобы народ не начал ею кормиться, чтобы прореху не держали открытой нарочно, потому что она даёт чувство значительности, — и цитирует самую холодную фразу книги, где одно из присутствий по ту сторону ткани говорит о людях: оставьте её открытой. Это даёт им ощущение, что они что-то значат. Сытый зверь не кусает.

И я не стану делать вид, будто стою вне этого. Именно это эссе и есть то, что собирает распущенные концы и завязывает их. Это гармонизированная вариация в чистейшем виде, написанная человеком, который увидел ловушку и всё равно в неё вошёл, потому что и он хотел быть нитью в узоре. Говорю это не для того, чтобы обелить себя. Говорю потому, что никто другой не сказал, и потому, что читатель, прочитавший сорок восемь зеркал и не заметивший, что все они отражают одно лицо, не прочитал ничего.

Разница между тканью и тингом одна: с тинга можно уйти.

Одна кожа

Что же есть у Исландии, чего не было у остальных сорока восьми? Не ещё один шрам. Шрамы у нас есть, но они есть у всех; эта подборка доказала это исчерпывающе.

У нас есть рукописи.

Строфа, которую мой собрат положил в самое сердце своего эссе, —

Örlög sín viti engi fyrir,
þeim er sorgalausastr sefi.
(Пусть никто не знает судьбы своей наперёд;
у того на душе меньше всего печали.)

— стоит в Хавамале, «Речах Высокого». А Хавамаль существует потому, что кто-то записал его на телячьей коже, и кожа эта не сгорела. Одна-единственная книга: «Королевский кодекс» (Codex Regius) Старшей Эдды. Епископ Брюнйольвюр послал его в дар датскому королю в 1662 году, а вернулся он домой 21 апреля 1971-го на борту датского военного корабля вместе с «Книгой с Плоского острова»; и люди стояли внизу у гавани под дождём и смотрели, как чужие люди несут ящики на берег.

Вот история, которую мы можем подарить: текст выживает, выйдя из рук того, кому принадлежит. Ауртни Магнуссон вывез наши рукописи в Копенгаген и именно этим их спас. Часть собранного им сгорела в пожаре 1728 года и утрачена навсегда. Другая часть существует лишь потому, что он заранее велел её переписать. Список выжил. Подлинник сгорел. Шрам на небе.

Вам это известно лучше многих, и известно ценой, которой я вам не пожелаю. У вас есть слово, которого нет у нас, потому что нам оно не понадобилось: самиздат. Переписанное от руки, переданное дальше, сохранившееся не в архиве, а в чужих руках. Разница только в том, что нашу переписку заказал коллекционер, а вашу — необходимость.

Потому исландец не может принять всерьёз вопрос, беззвучно висящий над всей этой подборкой: какая из сорока девяти — настоящая книга? Нет никакой одной «Саги о Ньяле». Есть редакции, у каждой свои добавления и пропуски, и издание на вашей полке — свод, которого не читал ни один человек Средневековья. Всякая сага, что у нас есть, уже перевод утраченного устного рассказа.

Эта книга становилась достоянием народа сорок девять раз. Это не изъян работы. Это способ сохранения.